Фото: Георгий Пинхасов

Не интересно ничего, кроме того, что интересно, уверен фотомастер Георгий Пинхасов. Он — один из немногих фотографов из России, получивших международное признание, и единственный, принятый в знаменитое фотоагентство «Магнум Фото». Движущей силой творчества он считает любопытство.

— Георгий, вы очень давно живете в Париже — вы считаете себя русским или французским фотографом?
— В фотографии не существует национальности. В других областях — литературе, и даже в кино, есть русская традиция. Но визуальное современное искусство настолько интернационально, что ваш «сосед», скажем, из Австралии посредством интернета может порой понять вас лучше близких родственников. Да и сама профессия, так же, как и национальность, на мой взгляд, не должна иметь для человека первостепенного значения. Нельзя слишком серьезно относиться к своей профессии. Результат достигается гораздо легче, если вы относитесь к себе с меньшим пафосом. Поэтому то, что я — фотограф, не главное для меня. Быть личностью важнее, сама фотография от этого только выигрывает.

— Поясните!
— Меня часто спрашивают: нужно ли учиться фотографии? Думаю, сейчас — необязательно. Это раньше, чтобы заниматься данным видом искусства, необходимо было иметь кандидатскую по химии. А сейчас аппаратура доступна даже детям. Конечно, можно научиться различным техникам съемки, но тогда вы будете снимать как все. Лучше, ошибаясь, открывать новое, чем повторять других. В этой случайности — феномен творчества. В искусстве главное, чтобы было вкусно, прикольно, неожиданно, эмоционально. Так что лучше повышать свой культурный уровень и развивать себя как личность, нежели оттачивать технические приемы. Человек, обладающий вкусом, может заниматься чем угодно. Он — художник. Это и есть свобода, даже от техники.

— Как вам в голову пришла мысль стать фотографом?
— Я помню свой первый фотоаппарат марки «Зоркий», который мне одолжил дядя в Ташкенте сразу после землетрясения: хотелось показать своим одноклассникам в Москве, свидетелем какой катастрофы я стал. Из этой попытки ничего не вышло, но меня это не остановило. Я мечтал о фотографии уже давно, с того времени, как почувствовал, что у фотографа есть некое эксклюзивное право идти туда, куда другим нельзя.
Помню, однажды к нам на урок пришла учительница из соседнего класса и спросила, умеет ли кто-нибудь из нас фотографировать. Ей нужен был фотограф для похода со своим классом в музей. У меня не было никакого желания сидеть на уроке, но фотографировать я не умел. Поэтому только проводил завистливым взглядом мальчика, которого отпустили. В этот момент я догадался, что фотография — это свобода. Действительно, фотограф может войти туда, куда не позволено остальным. У него есть оправдание. Или задание. Посудите сами, даже на сталинских парадах, — это хорошо видно, когда смотришь хронику, — у всех свое место, даже у самого Сталина, и только фотографы свободно бегают между колоннами.

— Однако сначала вы пошли учиться на кинооператора во ВГИК, и только потом выбрали фотографию. Почему?
— В кино есть один человек — режиссер. Он снимает свой фильм, все остальные — его помощники, ассистенты. Он допускает сотворчество, может пользоваться вашими идеями, способностями, профессионализмом. Но все равно — художник — он. Вы всего лишь камушек в его мозаике.

— И что сподвигло вас оставить роль «камушка»?
— Как-то раз одна приятельница пригласила меня на фильм Тарковского «Солярис». Я пришел, а она сама не явилась. Я расстроился, тем более что мне не очень хотелось идти в кино — этот фильм все ругали. Однако раз уж я там оказался, то решил (вот она, великая сила любопытства!), что посижу пятнадцать минут и уйду. Но произошло непредвиденное: через пятнадцать минут разошелся практически весь зал, а я, завороженный, остался. Этот фильм дал мне понять и почувствовать многое, чего я не понимал до тех пор: состояние меланхолии, мировой тоски и в то же время просветленности. Состояние, которое Пушкин выразил фразой: «Мне грустно и легко, печаль моя светла». Для меня открылось то, что было созвучно этому духу: Бах, Вермеер, Брейгель... Я стал понимать японское искусство. А если сказать точнее — я стал вообще понимать искусство! Тарковский произвел на меня настолько сильное впечатление, что мои первые фотографии вызывали у зрителей ассоциации с его фильмами. В этом смысле мне повезло. Если бы я попал под влияние какого-то фотографа, то мне не удалось бы избежать вторичности. А здесь источником моего вдохновения был не пластический стиль, а нечто большее. Это волна, которая резонировала с моей душой в то время, и хочется верить, не улеглась до сих пор.

— С Тарковским вы потом не раз общались и сотрудничали. Как произошла ваша встреча?
— Несколько лет спустя, когда я работал на Мосфильме, Лора Яблочкина, невеста Тонино Гуэрра (итальянского писателя, поэта, автора сценариев сотни фильмов, в том числе Феллини и Антониони. — Прим. авт.) показала Тарковскому мои фотографии. В ответ от него поступило приглашение поработать вместе в будущем. Для меня, сами понимаете, это признание моего таланта было значительно более важным, нежели признание публики. Однако при личном знакомстве, Тарковский сказал, что хотя он и считает мои работы очень интересными, но для него фотография — это Анри Картье-Брессон, то есть репортаж.
Тем не менее, он похвалил мою фотографию Надежды Мандельштам и попросил меня сфотографировать его для кинотеатра «Иллюзион». «Завтра в 6 утра я пойду гулять с собакой, если хотите — присоединяйтесь», — сказал он. Вот так у меня появилась серия «В лесу на набережной Москва-реки». Мы гуляли по парку за студией Мосфильма, неподалеку от того места, где он жил. Это была ранняя весна, распускались листья, Тарковский мне говорил, что хочет снимать «Идиота» Достоевского в Павловске в тот момент, когда на деревьях лопаются почки. Рассказывал мне какие-то странные сны. Был очень горд, что на фильм «Зеркало» выстраивались очереди, несмотря на то, что его запихнули всего лишь в один маленький кинотеатр. Я слушал его, затаив дыхание, так как «Зеркало» «добило» меня окончательно. Я считал тогда и продолжаю считать до сих пор, что это шедевр шедевров. Потом я подружился с его семьей, сыном, сестрой Мариной. Я никогда не видел столь мягких и искренних людей, с ними было так легко! Мы вместе ездили к его отцу Арсению, которого я тоже снимал. Он мне еще почему-то сказал, очевидно, под впечатлением от фотографий: «Я тоже люблю наблюдать в лужах за копошащейся там жизнью».

— Перейти от художественной фотографии к репортажу вас также подтолкнул Тарковский?
— Его слова о Картье-Брессоне и репортаже заставили меня задуматься. Об этом же мне говорил и Тонино Гуэрра — классные фотографии, но такие же можно снять и в Канаде, и в Австралии. Здесь же, в СССР, происходит жизнь, о которой никто в мире не знает — обидно ее не снимать. И привел пример, как накануне на вокзале видел проводы — люди расставались так, словно на всю жизнь. «У вас же страна гигантская, и если человек уезжает, к примеру, из Москвы на Дальний Восток, то действительно не факт что ты еще когда-либо его увидишь! — восклицал он. — Такие моменты надо запечатлевать!».
А мне ужасно не хотелось снимать репортаж, вмешиваться в жизнь людей, мои глаза были повернуты внутрь, в собственный мир. Но все-таки я на это решился. И, несмотря на то, что меня таскали по милициям, засвечивали пленки, я постоянно влипал в какие-то истории, об этом не пожалел. Сейчас я вижу, что оказался свидетелем целой эпохи... Потом я вошел во вкус, стал носиться по миру — снимать землетрясения, путчи, пустыни и т. д.

— Чем для вас особенна репортажная фотография?
— Фоторепортер — это свидетель, летописец. Он должен передавать реальность и стараться ее не искажать. Он конечно, свободен ее интерпретировать сообразно собственной личности, визуальной культуре, ощущению композиции, цвета, но все равно реальность превыше всего. И, пожалуйста, никакого фотошопа! Снимайте как видите, и не старайтесь угодить заказчику. Более того, как мне кажется, художник не должен ничему давать оценку. Это другая профессия.

— Вы постоянно сотрудничаете с разными изданиями. Получая заказ, вы разве не должны придерживаться определенного формата, то есть угождать?!
— Но ведь журнал, приглашая меня, знает, что я снимаю непредсказуемо. И, значит, соглашается на это, раз делает заказ мне, а не кому-то другому. Я не могу угождать заказчику просто потому, что никогда заранее не знаю, как буду снимать. Я позволяю себе реагировать спонтанно.

— Спонтанность — основная черта вашего стиля?
— Эффект случайности очень важен. Для меня фотография — просто замеченный кусок жизни, ее срез. В моих работах человек — не главное, важнее ситуация, в которую он попал. Я против какой-либо концепции в творчестве, и даже стиля. Если не бежать от него, ты становишься его рабом и обречен на повторяемость.

— Слово «свобода» звучит рефреном в ваших речах. Это ваш главный стимул?
— Свобода и еще любопытство. Любознательность толкает вас в невесть какие дебри, на авантюры, на край земли. Это мотор творчества, мощный источник энергии. Так хочется узнать и увидеть что-то поновее! Я считаю, что страсть познания важнее, чем талант фотографа. Способность к фотографии можно развить, а вот страсть либо дается, либо нет.
Я почти не провожу выставок и не выпускаю фотоальбомов. Сам процесс творчества, создания фотографии настолько увлекателен, что перед ним меркнут все удовольствия самоутверждения.

— И вы, положа руку на сердце, можете сказать, что никогда не стремились к успеху?
— Я не говорю никогда. Успех — это не цель. Мне не интересно ничего, кроме того, что интересно. Участвовать в конкурсах, соревноваться — мне скучно, да и нет времени. В стремлении к признанию, славе есть некое искушение, опасность. Несомненно, для многих успех — это один из стимулов работать, наряду с деньгами. Но это псевдостимул. Когда вы оказываетесь на вершине, вы теряете свободу, вы обязаны сторожить свое место как царь горы. Вам больше нет необходимости заниматься творчеством: теперь ваша задача скидывать вниз конкурентов, приближающихся к трону. Успех сбивает ориентиры, это эфемерная цель. Он возможен в других областях, а в искусстве к успеху чаще всего приходит тот, кто к нему не стремится.

— С деньгами дело обстоит так же?
— Деньги — тоже эфемерный стимул. Они выходят на первый план, когда их нет, ведь это важнейшая составляющая свободы. Когда денег достаточно, то для нормального человека с первого места они перемещаются не на второе, и даже не на третье, а куда-то ближе к концу списка. Иногда я себе говорю, что зарабатывал бы гораздо больше, если бы нашел себе помощника. Но потом понимаю, что с помощником нужно будет встречаться, что-то ему объяснять; он мне будет звонить со словами: «Я пришел на работу, что делать?». У меня будут перед ним обязательства. А сейчас я как птичка в небе. Человек, который приходит в искусство ради денег — обманывает себя. Если вам нужны деньги — честнее пойти в бизнесмены. Кроме того, этими стимулами — деньгами, славой, можно легко насытиться. Любопытство не насыщаемо никогда.

Полностью материал читайте в печатной версии журнала